Предыдущая запись | Следующая запись
Свидетельство Александра Шафранова никого не может оставить равнодушным. За его рассказом – 34-летний опыт пребывания в местах лишения свободы, в том числе пять лет – в камере смертников. Это стоит того, чтобы быть прочитанным!
Мы с Сергеем Крючковым сидели в камере смертников в ожидании, когда нас поведут на расстрел. Наши приговоры уже были утверждены в высшей инстанции, и все надежды остались позади. Несколько человек, находившихся в соседних камерах, уже расстреляли, приближалась наша очередь.
Однажды днем в двери вдруг открылось окошко «кормушки» и заглянувший начальник тюрьмы произнес:
– Возьмите и замаливайте свои грехи, – может быть, замолите.
Он что-то положил в «кормушку» и удалился. Что бы там могло быть? Я добрался на коленях до двери и извлек небольшую книгу в темной обложке с золотистым тиснением – Новый Завет.
Никогда прежде я не слышал о такой книге. Открыл наугад и прочитал строки, на которые упал взгляд: «Итак во всем, как хотите, чтобы с вами поступали люди, так поступайте и вы с ними, ибо в этом закон и пророки». Позже я узнал, что это были слова Иисуса Христа из Нагорной проповеди, записанные в Евангелии от Матфея (7:12). Но тогда, стоя посреди камеры смертников с Новым Заветом в руках, я думал о другом: что же это, мои поступки возвращаются ко мне через поступки других людей? Вот сейчас я живу ожиданием приведения в исполнение расстрельного приговора... Неужели я заслужил это своими прежними поступками? Так ли это? И я стал день за днем, месяц за месяцем листать книгу своей жизни, начав с самого детства.
В нашей семье было шестеро детей, я – самый младший. Отец работал сторожем, мать портнихой и, конечно, многого у нас в доме не хватало. Может быть, отчасти поэтому мне хотелось, чтобы материальное изобилие наступило само по себе и сразу. Легкая, беспечная жизнь без труда и повседневных забот представлялась мне настоящим счастьем.
Я рано бросил школу и целиком отдался уличной жизни. Выпивать начал в 13 лет, а курить – ещё раньше. С ватагой таких же, как я, бесшабашных, хулиганистых ребят добывал средства на курево и спиртное путем воровства и мелких ограблений. Мои дружки один за другим попали на скамью подсудимых. Наконец, подошла и моя очередь.
Подвыпившей компанией мы отправились вечером искать приключений. С кем-то подрались, у кого-то сняли часы и почистили карманы. Меня приговорили к трем годам лишения свободы. Так на 19-м году жизни я впервые попал в колонию. Там демонстративно показал свой характер: постоянно конфликтовал с администрацией. Меня то и дело сажали в изолятор, но наказания не меняли моего поведения. Кончилось тем, что там же, в колонии, суд приговорил меня к четырем годам лишения свободы. Итого, семь лет.
Эта цифра произвела на меня некоторое впечатление, заставила быть сдержаннее в выражении своих чувств, но озлобленность переполняла меня. Не давала покоя мысль о том, что и в первый раз, и во второй меня осудили несправедливо. Но приходилось терпеть до поры до времени.
Наконец я оказался на свободе, приехал в родной Курск. Мне определили надзор: требовалось с семи вечера до шести утра неотлучно находиться дома и два раза в неделю являться в милицию. Это оскорбляло мое самолюбие. Теперь, оглядываясь на минувшее под впечатлением евангельской истины, я должен признать, что ко мне отнеслись справедливо, в соответствии с моей внутренней криминальной сущностью, моим образом жизни.
Семь лет, проведенные в исправительной колонии, меня нисколько не исправили. В Курске я занялся тем же, чем и прежде: собрал вокруг себя компанию криминально настроенной молодежи и подталкивал ее на путь преступлений, развращенного, порочного образа жизни. Сам, с учетом опыта, старался держаться в тени, а мои подопечные правили на темных улицах и в глухих переулках. То, что удавалось добыть в драках и грабежах, шло на спиртное, разыгрывалось в карты. И здесь я принимал самое активное участие.
Меня подловили на вечернем опоздании домой. Наряд милиции регулярно контролировал соблюдение режима. Я опоздал раз, другой... Мне сделали замечание. Третье опоздание было связано с проводами родственника в армию – я задержался на вокзале и добрался до квартиры в 19.15. Без долгих объяснений меня забрали в милицию. Последовал суд и приговор – полтора года лишения свободы. Я ненавидел всех, кто снова упрятал меня за решетку. Из-за пятнадцати минут опоздания в собственный дом?! Несправедливо! Так я думал тогда. Но теперь, с Евангелием в руках, ситуация предстала передо мной в ином свете. Пятнадцатиминутное опоздание стало всего лишь поводом, чтобы воздать мне должное за ту криминальную жизнь, которую я вел после освобождения. Просто я не попался на организации тех ограблений, которые совершали по моим сценариям и под моим руководством пьяные, озверелые юнцы в ночном Курске. Мне сошло с рук избиение до полусмерти многих невинных, беспомощных людей. Меня не поймали на карточном шулерстве, позволявшем мне выигрывать крупные суммы, не привлекли за развращение молодежи, ее вовлечение в преступный мир. Зато я попался на 15 минутах опоздания! Что ж, матерые преступники, как правило, горят на мелочах. Но полученное мною наказание за все содеянное справедливо, и у меня нет оснований на кого-либо обижаться.
В зоне под Архангельском я вел себя благоразумно, и ровно через полтора года меня освободили. Снова я в родном Курске. На этот раз моя жизнь на свободе длилась целых ...два дня! На третий, в состоянии сильного опьянения, я ввязался в драку и нанес ножом тяжкое телесное повреждение. В ходе следствия меня направили на обследование в психиатрическую больницу. Оттуда я сбежал достаточно хитроумным способом. После этого моя психическая полноценность уже ни у кого не вызывала сомнения, и мне определи наказание на «полную катушку» – восемь лет.
Ненависть переполняла мое сердце и нередко выплескивалась на окружающих. Однажды она излилась в форме озверелой драки с другими заключенными. Это произошло в конце второго года пребывания в тюрьме. Суд приговорил меня к семи годам лишения свободы, я был признан особо опасным рецидивистом.
Меня отправили в колонию «Белый лебедь», расположенную в районе Соликамска. Такое название ей дали не случайно. По замыслу ее создателей, здесь самые «крутые» преступники должны были спеть свою последнюю, «лебединую» песню криминальной жизни. Установленные в колонии порядки сломали не одного высокомерного преступника.
Из 15 лет, к которым я был осужден, отсидел примерно два года, впереди – тринадцать. Мысль о побеге все больше и больше укоренялась в моем сознании, и я, в конце концов, принял решение бежать.
Готовился долго и тщательно. Понимал, что одному это не осуществить, и подыскал двоих подельников. Один из них, Таранюк, выполнял обязанности начальника деревообрабатывающего цеха. На него и сделали ставку. Замысел заключался в том, чтобы скрытно выехать с территории колонии на автомобиле, который вывозил из цеха Таранюка щепу. Это был основной вариант. Подготовили и запасной: взятие заложника, силовое давление на администрацию, при необходимости – применение оружия. Оружием запаслись основательно: в нашем распоряжении имелись три ручных боевых гранаты, газовый баллон, ножи, упаковка осветительных ракет, несколько десятков боевых патронов. Все это было надежно припрятано в каптерке Таранюка. Оба варианта постарались рассчитать до мелочей, и, казалось, успех был практически гарантирован.
Первый вариант внезапно сорвался. Таранюка за какое-то нарушение вдруг посадили в изолятор. Второй подельник запаниковал и выдал начальству план побега. Нужно было немедленно вводить в действие второй, запасной вариант. Угрожая взорвать гранату, которую держал в руке, я заставил начальника тюремного пересыльного пункта Мякишева пройти со мной к камере изолятора, где содержался Таранюк, и выпустить его. Оружие было со мной, часть его передал Таранюку. Затем мы провели Мякишева в его служебный кабинет и заставили позвонить начальнику тюрьмы. Под мою диктовку он сообщил о случившемся и передал наше требование: предоставить автомобиль и дать нам возможность выехать за пределы колонии. В Соликамске для нас уже были подготовлены место укрытия, паспорта и одежда.
Однако тюремное начальство не собиралось нас выпускать. Был разработан план нашего уничтожения. Нам предложили переговоры – мы согласились. В кабинет прибыли прокурор города и оперативный работник. В предвидении всяких неожиданностей и ловушек, мы приняли свои меры предосторожности: я взял в каждую руку по гранате, подельник тоже зажал в руке гранату. Гранаты привели в боевую готовность – для того, чтобы они взорвались, достаточно было выпустить их из рук.
Прокурор начал убеждать нас оставить преступную затею и сдаться. Я требовал, чтобы нас выпустили. Увлеченные эмоциональным разговором, мы не заметили, как оперативный работник оказался позади нас, извлек из-за голенища коротких сапог пистолет и выстрелил в моего подельника. Тот повалился. Опер тут же произвел два выстрела в меня. Стрелял в упор и …промахнулся. Может ли профессиональный военный, регулярно поддерживающий свою натренированность в стрельбе, промахнуться стреляя в упор? Оказывается, может, если этого хочет Господь. К такому выводу я пришел, размышляя в камере смертников над евангельской фразой и своей криминальной жизнью.
Но тогда в кабинете, где прозвучали три выстрела подряд, мне было не до размышлений. Смертельно раненый Таранюк, падая, выпустил из рук гранату, и она взорвалась у меня под ногами. Я рухнул на пол. Опер и прокурор метнулись к двери. В ярости я швырнул им вслед одну гранату, а другую бросил на стол, за которым сидел Мякишев. К счастью, он успел нырнуть под толстую крышку стола, которая и спасла его от осколков, он отделался легкими царапинами.
В дверях граната разорвалась позади прокурора, и осколки хлестнули его по рукам и ногам. Но смерть подстерегла его с другой стороны. В грохоте и дыму оперативный работник не разобрался, кто где. Выбегавшего вслед за ним прокурора он принял за меня, решив, что я преследую его, и выстрелил в прокурора. «Смерть наступила от сквозного ранения грудной клетки справа, повреждение возникло в результате выстрела из огнестрельного оружия», – записали позже эксперты.
У меня осколками гранаты отсекло правую ногу практически по колено и стопу левой ноги.
Некоторое время спустя мертвого Таранюка и меня, находившегося в полубессознательном состоянии, выволокли во двор.
– Надо его, собаку, пристрелить! – услышал я чей-то озлобленный голос.
– Оставим его тут до вечера, сам сдохнет от потери крови и мороза, – возразил другой.
С меня сорвали одежду и ушли. В конце ноября в Соликамске уже стояли морозы. Из моих обрубков текла кровь. Конечно, через считанные часы я должен был умереть.
Сражение в кабинете произошло в обеденное время, тогда же меня и выволокли. Около девяти вечера, т.е. примерно через семь часов, я очнулся. С трудом оторвал голову от земли и сел. Посмотрел на то, что осталось от моих ног, и понял, что навсегда стал калекой.
Меня захлестнула мутная, горячая волна ненависти и злобы. В это время ко мне подошел только что заступивший на пост дежурный по колонии. Судя по всему, он ожидал увидеть мертвеца, а перед ним сидел живой человек.
– Добейте меня! Добейте! – закричал я ему, выплескивая переполнявшую меня ярость.
Дежурный на мгновение растерялся, затем покачал головой и удалился, чтобы вызвать скорую помощь.
Меня доставили в тюремную больницу. Врачи и следователи делали то, что должны были делать в подобной ситуации. Меня держали в отдельном помещении под замком. На ночь главврач опечатывал дверь своей печатью. Кровяное давление у меня было 60 на 40, и жизнь едва теплилась в моем обкромсанном теле. Лежа в одиночестве, я размышлял о том, что мне делать дальше. Прозябать беспомощным калекой, который никому не нужен? Это в лучшем случае. Но, скорее всего, за организацию вооруженного побега меня приговорят к смертной казни и через несколько месяцев расстреляют. Стоит ли этого ждать? Пожалуй, нет. Надо самому ускорить конец. И я решил покончить жизнь самоубийством.
В техническом отношении осуществление замысла не представляло особой сложности: надо было скрутить кусок бинта жгутом и затянуть его удавкой на шее. Это можно было сделать лежа, одной рукой. Я выбрал ночь, дождался отбоя – в больнице установилась тишина. Пора действовать. Не торопясь, снял с ноги бинт, скрутил его и… Тут раздался легкий стук в стеклянное окошечко двери. Сквозь стекло прорисовывалось лицо завхоза Александра Шевченко. Он тоже осужденный, но из приближенных к администрации.
– Сашка, хочешь чаю? – спросил он.
Чай в колонии считается деликатесам, и ни одному заключенному не пришло бы в голову отказаться от такого предложения.
– Принеси, – согласился я. – Только тебе ведь придется вскрывать печать.
– Ничего, – буркнул он и исчез.
Вскоре в двери загремел ключ и вошел Александр с литровой банкой крепкого чая. Я выпил стакан. Он предложил хорошие сигареты. Я закурил. Потом выпил другой стакан. Он тоже пил.
– Еще принести? – спросил Александр, когда показалось дно банки.
–Давай!
За чаем и сигаретами мы разговорились о нашей жизни. Вдруг в здании прозвучал резкий звонок. Сигнал подъема! Незаметно, как один час, пролетела целая ночь.
– Мне же надо халаты врачам приготовить! – спохватился Александр и убежал.
На постели лежал скрученный жгутом бинт – он меня больше не интересовал. Откинувшись на подушку, я стал размышлять о том, что произошло. Это, без преувеличения, можно было назвать чудом. Осужденный завхоз вскрыл печать главврача только для того, чтобы напоить меня чаем?! Я хорошо знаю психологию заключенных, в том числе приближенных к администрации. Они очень дорожат своим привилегированным положением, и любой из них скорее выдаст пятерых осужденных, чем рискнет своими привилегиями. Александр Шевченко не составлял исключения. В таком случае, что же могло побудить его совершить столь безрассудный поступок? Что или Кто?
– Какая-то сверхъестественная сила... – подумал я.
В то же мгновение в моем сознании с предельной ясностью прозвучала мысль:
– Эта сила – Бог!
В памяти ярко всплыли эпизоды – чудеса: два выстрела оперативного работника в меня в упор и оба – промах; семь часов пребывания с кровоточащими ногами на ноябрьском морозе, и не истек кровью, не окоченел; наконец, это странное чаепитие с завхозом.
– Если эту силу называют Богом, то я признаю Тебя, Господи! – сказал я.
Трудно передать словами те чувства, которые я в те минуты пережил. Я абсолютно, без малейших колебаний и сомнений знал, именно знал, что это Господь проявил ко мне милость, не дав мне покончить жизнь самоубийством. И я произнес своего рода клятву:
– Господи, я никогда больше не наложу на себя руки!
Через полгода, в мае 1993 г., Пермский областной суд рассмотрел мое дело и по совокупности преступлений приговорил к смертной казни. В сентябре судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда РФ рассмотрела мое дело по кассационной жалобе и оставила приговор без изменения. Все, надеяться мне больше было не на что...
Итак, мы сидели в расстрельной камере вдвоем с Сергеем Крючковым. Я был крайне озлоблен на всех и вся – и не только потому, что меня ожидала смертная казнь. Повседневная жизнь доставляла мне много страданий. Передвигаться я мог только ползком на коленях. От этого они воспалились и распухли, невыносимо болели. Я жил со стиснутыми зубами. К острым болям в ногах добавилась быстро развивающаяся астма. Она возникла после того, как у нас в камере обрушилась часть бетонного потолка. Двадцатикилограммовая глыба рухнула с четырехметровой высоты на изголовье моего топчана. Это произошло утром, сразу после подъема. Когда меня помещали в камеру, офицер, показав на трещину в потолке, мрачно пошутил:
– Если оттуда свалится, то твой приговор, таким образом, будет приведен в исполнение.
– Ну что ж, сэкономите на мне одну пулю, – поддержал я его шутку.
Рухнувшая глыба подняла тучу известково-цементной пыли, которой нам потом пришлось дышать не один день. С того времени и пошло. Появившиеся трудности с дыханием нарастали, превратившись затем в удушье, от приступов которого я не знал, куда деться. Меня мучила жестокая астма. Во время приступов я подползал на коленях к двери и просил караульного принести мне таблетку. Некоторые проявляли снисхождение, а иные грубо отмахивались:
– Чем быстрее помрешь, тем тебе будет лучше.
Особенно сильно истязали меня удушья в бане, куда Сергей Крючков носил меня на спине. В конце концов, от бани пришлось отказаться. После этого моя «помывка» заключалась в том, что я смачивал полотенце в кружке с чаем, который приносили мне на ужин, и обтирал голову и тело. Так продолжалось несколько лет. Порой меня охватывало отчаяние, жизнь казалась невыносимой и бессмысленной. В один из таких мрачных моментов я возопил к Богу:
– Господи, ну прекрати Ты мои мучения!
И вдруг яркая, точно луч прожектора в ночной тьме, мысль озарила мое сознание:
– Тебе дан последний шанс.
Я обомлел. Значит, Господь все видит, знает все мои переживания, и все это имеет определенный смысл, какую-то неведомую мне цель. Я не должен просить смерти, я должен жить…
Обо всем этом я передумал после того, как получил Евангелие. Между тем в колонии продолжали приводить в исполнение смертные приговоры. Однажды пришли в нашу камеру и увели Сергея Крючкова. Значит, следующий на очереди я.
После того, как за Сергеем закрылась дверь камеры, я, оставшись наедине, поднял голову наверх и просил:
– Господи, Ты примешь меня такого негодяя, погрязшего в грехах и преступлениях?
И вдруг почувствовал, как меня душат слезы. Сорвав с постели одеяло, я накрылся им с головой и разрыдался. Мое тело сотрясалось от бурных рыданий, как это бывает с детьми. Прежде у меня, случалось, выступали на глазах слезы, но это были слезы злости, обиды или бессилия. Теперь же впервые в жизни из моих глаз текли слезы покаяния. Стоя на коленях, я каялся пред Богом во всех тех злых делах, которые совершил, и просил Его простить меня. То, что произошло в это время со мной, называется духовным рождением – его невозможно описать словами. Я осознал и каким-то образом почувствовал, что стал другим человеком. У меня вдруг пропало чувство страха перед предстоящим расстрелом. Он вообще перестал меня интересовать, словно не имел ко мне никакого отношения. В моем сознании, независимо от меня, моей воли, появилась твердая уверенность, что и после расстрела, если он произойдет, я будут жить. Понятие «смерть» потеряло для меня всякий смысл, оно вообще уже не имело ко мне никакого отношения.
У меня возникло желание сделать что-то такое, что соответствовало бы моему новому мироощущению. И я заявил, что бросаю курить. Эта весть сразу же облетела все камеры смертников, и один из соседей постучал мне условными знаками:
– У тебя что, крыша поехала?! Завтра тебя расстреляют, а сегодня ты бросаешь курить?
Конечно же, я не мог объяснить ему свои переживания.
Сидя в камере смертников, я регулярно, каждый день читал Евангелие и молился, как мог, изливая Господу свои чувства, переживания и страдания. Любимой моей молитвой стала молитва Господня – Отче наш... Сначала я читал ее по тексту Евангелия, потом выучил наизусть. Однажды у меня произошел сбой. Дошел до слов «...прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим» – и все, дальше не идет.
– Почему бы это? – подумал я.
Поразмыслив, понял. В тюрьме был один работник администрации, который доставил мне неприятность, и я затаил на него обиду, не мог простить ему. Вот это и мешало молитве.
– Господи, я больше никогда не припомню ему этого, – произнес я.
И молитва потекла дальше.
Прошел год, другой …пятый. По истечении пятого года моего пребывания в камере смертников суд пересмотрел мое дело. Смертную казнь мне заменили на …12 лет отбывания в колонии. И прежде бывали случаи, когда смертную казнь заменяли заключением, но, как правило, пожизненным, в лучшем случае давали 25 лет. Но чтобы вместо расстрела – дать 12 лет… Это было чудо! Заслушав новый приговор, я мысленно произнес: «Благодарю Тебя, Господи, за Твою любовь и великую милость ко мне!»
На новом месте пребывания меня сначала поместили в отдельную камеру, затем перевели в общую. Согласно традиции, по случаю встречи мне предложили чай и сигареты. Мы сели за стол. Старший по камере достал пачку отличных сигарет, закурил, а пачку положил передо мной:
– Бери!
Это было искушение, которого я, честно говоря, опасался. Боялся, что соблазн окажется выше моих сил, и я не выдержу, нарушу данное мною когда-то слово – не курить. «Господи, помоги мне удержаться и не закурить!» – мысленно воззвал я.
Старший по камере, между тем, пустил в мою сторону струю ароматного дыма. Но что это? Я вдруг ощутил, что аромат этих дорогих, престижных сигарет мне неприятен, даже противен, а сами сигареты совершенно безразличны. Меня наполнило чувство радости оттого, что все разрешилось так замечательно. «Благодарю тебя, Господи», – мысленно произнес я.
Вслух же сказал:
– Спасибо, я не курю. – И рассеял рукой струйку дыма.
Много раз на конкретных примерах, в конкретных ситуациях Господь показывал мне Свою любовь и милость. Вместе с тем, однажды Он преподал мне поучительный урок. Как-то заключенные в камере стали обсуждать поведение того самого работника администрации, который в свое время доставил мне неприятность. И я не удержался, рассказал о том, что он сделал мне. Затем спохватился: ведь я обещал Господу никогда не припоминать этому человеку его зло. Но слово не воробей, вылетело – не поймаешь.
На следующий день представители администрации производили в камере плановую проверку и нашли запрещенную правилами колоду самодельных карт.
– Чьи карты? – спросил проверявший.
– Мои, – ответил я, хотя не имел к ним никакого отношения. Просто решил выручить сокамерников, уверенный в том, что меня, инвалида, за данное нарушение слегка пожурят и не более. Но ошибся.
Начальник отдал указание посадить меня на десять суток в изолятор, причем, самый плохой, в подвальном помещении, в который уже никого не сажали, так как там нужно было производить ремонт.
Меня принесли в камеру на руках, положили на нары и ушли, закрыв дверь. Я осмотрелся. В камеру стекали сочившиеся из канализационных труб нечистоты, которые покрывали пол десятисантиметровой толщей. Тучей клубились комары. К тому же, нары оказались сломанными и сильно накренились. Оставшись в этой зловонной яме наедине с полчищами голодных насекомых, я сначала озлобленно кричал и ругался. Когда же утомился, взмолился:
– Господи, неужели Ты не видишь эту несправедливость? За что меня?
Еще не закончив фразы, я вдруг понял, за что именно оказался здесь – за нарушение своего обещания Ему не припоминать больше зла работнику администрации.
– Господи, прости меня! – снова взмолился я теперь уже с сознанием своей вины.
После этого все отведенные мне сутки наказания я пел псалмы и читал молитвы. Все это время в моей душе царили покой и радость.
Колонию посещали евангельские христиане-баптисты. Мне не сразу удалось встретиться с ними. Сначала они передали мне библиотечку духовной литературы. Я был несказанно рад ей, перечитал все книги. Затем состоялась наша встреча. Так я познакомился с Сергеем Молодьковым и Владимиром Тиуновым. Тогда мне и в голову не могло придти, что некоторое время спустя я в присутствии Молодькова приму в одной из подмосковных церквей водное крещение, а потом вместе с ним и Тиуновым буду участвовать в экспедиции «Евангелие – заключенным России», и мы посетим вместе не один десяток колоний.
При первой же встрече братья по вере обратили внимание на мою проблему с ногами и во время следующего приезда в колонию вручили мне самодельный протез, изготовленный из липы – «липовую ногу». Прошел еще не один месяц. Сергей Молодьков лучше узнал меня и, будучи членом Попечительского Совета исправительной системы, обратился в соответствующие инстанции с ходатайством о моем условном досрочном освобождении.
В ходе судебного рассмотрения ходатайства прокурор сначала был настроен против меня. Я его понимал: от смертного приговора до условного досрочного освобождения слишком большая дистанция!
– Ты безвыходно просидел 24 года, тебя на воле все забыли, тебе не к кому ехать, – мотивировал он свое возражение.
– Почему же не к кому? Поеду к братьям по вере, они меня ждут, – ответил я.
– Ну, разве что к братьям по вере, – в раздумье произнес прокурор и …дал согласие на мое освобождение!
За ворота колонии нас вышло пятеро. Те четверо не знали, куда им направиться, их ждали только проблемы. А меня ждал брат по вере Владимир Тиунов. И мы поехали в христианский реабилитационный центр, где нас тоже уже ждали. Я благодарил Господа за Его безмерную любовь и неисчислимые милости ко мне, за то, что Он вывел меня из камеры смертников и даровал мне счастливую жизнь на земле и вечную жизнь в последующем.
По рассказу Александра Шафранова записал Геннадий ИВАНОВ.
Два года назад Александр умер.
© «Международная христианская газета»
Page Summary
![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif)
krouglaya : (no subject) [+3] - laudetur : (no subject) [+12]
- (Anonymous) : (no subject) [+9]
- natalopasova : (no subject) [+0]
- linarabik : (no subject) [+0]
Comments
Жалко только, что Геннадий Иванов так литературно всё записал, что от самого Шафранова ничего не осталось. Не слышно его совсем как человека. Мне кажется, трогало бы еще больше, если бы в форме интервью было и хоть как-то человек был виден. Не обязательно орфографические ошибки сохранять, но индивидуальный стиль речи человека сохранить бы, лексику.
очень приятный и смирённый человек, удивительно что Бог делает с людьми
Господь меняет человека, ставшего Его чадом, кардинально, и речь очищает, и образ мысли...
Немного видео с ним есть тут:
http://www.na-losinke.org.ru/cgi-bi
Ссылка внизу на ваш блог, при нажатии попадаешь сюда. Благословений ))) Заходите.
"...собрал вокруг себя компанию криминально настроенной молодежи и подталкивал ее на путь преступлений, развращенного, порочного образа жизни..."
Люди, пережившие заключение, даже покаявшиеся так не разговаривают... Их речь живая, и берущая за душу. Речь зэка --- это почти поэзия. В зоне не выжить, если не стать мастером живого русского слова. А это какой-то причесанно-кастрированный текстик.
Это же невозможно читать... Неужели нельзя было не подвергать интервью стилистической кастрации?
Горько! Так испортить отличный материал...
Если ее переложить на бумагу. То можно будет заключенным зэкам давать. А в этом виде только нашим пожилым сестрам можно. Зэки не признают... :(
http://www.na-losinke.org.ru/cgi-bi
Вообще, у нас братья записывали полное его свидетельство на видео. Можно поискать, если нужно.
Если от тюремного "слэнга" у Александра не осталось и следа и его рассказ скорректирован по минимуму, то наверное и запись специально искать не стоит.
На сайте нашей церкви много информации по тюремному служению, т.к. церковь преимущественно этим и занимается, а также реабилитацией нарко- и алкозависимых людей.
Лично я ездил с Сашей в Можайскую женскую колонию, говорили им о Боге.. Внешность у него, конечно, была характерная :) Но разговор - истинно верующего человека.
Конечно, иногда бывает, что заходя в колонию, некоторые братья, особенно из недавно уверовавших, пытаются, чтобы показаться "своими", говорить с заключенными на "фене". Но это не касается их сердец, мертвое все это. Саша вот был свободен от такого "своячества", рассказывал свою историю нормальным языком и проповедовал Слово Божие, а Слово Божие живо и действенно, и производит свою работу, пусть иногда и не сразу.
Причем заключенные, которым он проповедовал во время экспедиции, прекрасно его принимали и слушали.
Репортажи есть на нашем сайте:
О Саше:
http://www.na-losinke.org.ru/cgi-bi
Об экспедиции "Евангелие заключенным России":
http://www.na-losinke.org.ru/cgi-bi
Вот бы действительно оригинальный текст отыскался.
Я когда читаю письма из колоний, то для меня это постоянное свидетельство того, как жизнь калечит людей и какие там проходят чудеса через веру в Бога и обновления.
Слава Богу за такое свидетельство.